Ют

 

Впервые меня напечатали мальчишкой. Единственный раз, когда с ведома и согласия.

Шёл мальчишке в ту пору пятнадцатый год. Заметка с описанием устройства звукоизвлечения, чертёж прилагается. На почте маме выдали мой гонорар, 7 руб. 50 коп. Мама зашла в книжный магазин и купила собрание сочинений Маяковского. Библиотека «Огонёк», издательство «Правда», 1968 год. Восьмитомник, по 90 коп. за книжку.

Маяковский перевернул всю мою жизнь, но не сразу.

Стихи я читал только по необходимости, оценки ради. На уроках, где эту муть проходили, сидел тихий, задумчиво-сосредоточенный. Склонясь над тетрадью. Учительницу не слушал, потому что рисовал. Бал у Лариных, Пророк в пустыне. Старуха Изергиль. Евгений Базаров, само собой.

Что такое свобода? Правильно, осознанная необходимость. И я давай читать Маяковского, раз уж он лично мной заработан. Но не стихи, а как делать стихи. Или «Я сам», например. В третьем томе. Или «Париж» (записки людогуся). Тоже в третьем томе, как и «В.В. Хлебников».

 

 

 

Это рисунок 1916 года на развороте страницы 321, между «Вон самогон!» и пасхальными кощунствами. Сегодня 14 апреля, день гибели Маяковского. Заканчивается пасхальная седмица, и я пойду в храм. И не поставлю свечку на канун за раба Божия Владимира. Этого делать нельзя, проверено. Умилишься на себя, бывало. Ка-акой благочестивый. А потом плохо тебе и плохо. Белый свет не мил. Хоть в петлю. Опытные люди образумили: ты что делаешь, дурак. Закон сохранения. Им прибыло, у тебя убыло.

Буду поминать кощунника Маяковского вне церковной ограды, но под иконочкой святого Владимира. А потом покаюсь на исповеди. Как-нибудь замолю, в общем. Побирушке-бомжу не подам. Потому что покойник пил только сухие вина.

Помяни, Господи, души усопших раб твоих. Вот как надо, без перечисления имён.

Итак, рисунок 1916 года. Вот это и есть мой Хлебников. Мой в цветаевском смысле. Не притяжательное местоимение, а личное отношение. Таким я впервые увидел его. Строгий, учительный. Рот сурово сжат. Велимир Грозный. Репин Илья Ефимович бурно хвалил Маяковского-рисовальщика. Я восхитился с понятным опозданием, уже на улице Репина. Куоккальский объедало успел переименовать своим памятником целую площадь к тому времени.

Сейчас я научу восхищаться и вас. Делается так. Доворачиваем Хлебникова по часовой стрелке на небольшой угол. Видите — уже не Велимир Грозный. Испуганный, отпрянул. Зачем вы меня обижаете. Акакий Акакиевич, в общем. Сколько их, умельцев довернуть.

Хлебников Маяковского навис, как скала. На утёсе моих плеч пусть лицо не шелохнётся. Таким я уйду в века — открывшим законы времени. Здесь я чувствую определённый простор и достаточное пространство для того, чтобы расправить крылья каспийского орлана, и черпаю клювом моря чисел.

Маяковский — это Александр Матросов тридцатого года. Грудью бросился. Выбора не было: чуть поодаль стоял заградительный отряд НКВД, всё равно живым не уйти. Он это понял на выставке достижений своего хозяйства за ХХ лет. Никто из соратничков не пришёл, никто. Какие-то свиные рыла из РАПП.

 

 

Маяковский вышагивал свои последние вёрсты по улицам, высекая искры железными подковами несносимых башмаков. Задний карман брюк оттягивал браунинг, внутренний карман пиджака — кастет. Но больше он полагался на трость с выкидным лезвием. Потому что надвигалась слепота. Без лупы он уже не мог читать: левый глаз с детства был только для мебели, а перед правым расплылось пятно цвета конской мочи на снегу. Пятно противно пульсирует, если зайти в помещение с улицы днём. Появилось после гриппа, не придавал значения — рассосётся как-нибудь.

Со Сталиным тоже не рассосётся. Поэма «Владимир Ильич Ленин» — замечательная поэма, товарищ Маяковский. Но зачем такие длинные названия. Достаточно пяти букв. Раньше отпускали куда угодно и когда угодно. Полпред стиха. Теперь — дудки. Сначала поэма, товарищ попутчик, а уж потом шуры-муры за бугром. Им подавай пять букв. Никогда этого не будет, никогда.

Если бы Маяковский не покончил с собой, его бы уничтожили, как врага народа. Ведь он так и не принёс бы в клюве поэму «Вождь». Заявляю во весь голос: не принёс бы. Сейчас узнаете, почему. ...Один уже нарывался на пожатие десницы, и я туда же. Безнаказанность полнейшая. Подначивай сколько угодно — этот не пожмёт руку никому, никогда и ни за что. Называется фобия, от греческого φóβος, страх. Навязчивое состояние при некоторых психозах. Подшивая бумаги, отец укололся иглой. Заражение крови, смерть. Поэтому сын брался за дверную ручку так: сунет пятерню в карман пиджака, и — через полý. Рукопожатие исключено. Разве что рукомойника близ.

Кибальников правильно руку отлил, с полой пиджака наготове. Открыть дверь в Будущее. Захватанную всякими там.

 

С десницей впотай,

                                   без выжатой кепки.

В птичьих погадках

                                      зряшняя волосня.

Череп с чуприной

                                      хортицкой лепки

Стократ бы уместей,

                                            бликуя-лоснясь.

 

Это я у подножия подначиваю внучатого сичевика. Раззадориваю. Никто за язык не тянул: „Оживи, своё дожить хочу!” Оживает, конечно. На людях невозможен разговор по душам. Давайте в непринуждённой обстановке. У Вас мама кубанская казачка Павленко, и у меня кубанская казачка Кириченко. Мама 1930 года рождения, не потому ли Ваш восьмитомник подоспел на улицу Репина вовремя. Двинули на Урал? Двинули, отвечает.

Долго ли, коротко — добрались до непринуждённой обстановки. Вот, говорю, выучился у Вас на свою голову. Как писать стихи. Не от хорошей, говорю, жизни. Лучше слепым Гомером, чем художником наощупь. Да, отвечает, знакомый расклад.

Так я узнал про пятно цвета конской мочи перед его зрячим глазом. Всё равно, говорю, не повод стреляться. Николай Островский писал слепой, в параличе. Сёстры бы за Вами ходили, Люда с Олей. Ближние человека — враги его, отвечает. Это Вы про Лилю? И так далее препираемся в сослагательном наклонении. Долго ли, коротко — надоело ему крутить вола за хвост. Это подпись его под писульками родным, Вол. Поэтому и „Вова, дай пожму благородное копытце”. Надоели обиняки ему, и рассказал про великую сталинскую мечту. Сталин очень хорошо разбирался в изящной словесности. В языкознании он действительно знал толк, нечего зубоскалить, Алешковский.

 

Грудой дел,

                       суматохой явлений

                                                         день отошел,

постепенно стемнев.

                      Двое в комнате.

                                                                     Я

                                                 и Ленин —

фотографией

                                                      на белой стене.

                                                                             Рот открыт

в напряженной речи,

                                             усов

                                                               щетинка

вздернулась ввысь,

                                               в складках лба

                                                                               зажата

человечья,

                                   в огромный лоб

                                                                               огромная мысль.

 

Сталин, когда прочёл и восхитился этим чудом изящной словесности, потерял покой и сон. Спал он всего пару часов перед рассветом, а после постепенно стемнев лишился и этой отрады. Ворочается с боку на бок.

Нéужели Мáяковский нé нáпишет тáк же здорово прó меня, думает. Карл Бернгардович Радек — холуй. Когда холуй говорит: „Сталин — это Ленин сегодня”, — одно, когда Мáяковский ýвидит ленинский при?щур ý Сталина — дрýгое. Про ссылку в Тýруханск Илья Сéльвинский сýмеет? Пусть пóпробует нé суметь. А про Кáвказ? Даже Бóрис Пáстернак — пас про Кáвказ, мóрская дýша. Холуи сýются с гóрами, пакостники.

 

От края до края, по горным вершинам,

Где вольный орёл совершает полёт,

О Сталине мудром, родном и любимом

Прекрасную песню слагает народ.

 

Нáходка для врáга.

 

От края до края, по горным вершинам,

Где вольный орёл совершает полёт,

О Сталине льётся рекой матерщина,

И русский народ в его имя плюёт.

 

У Мáяковского нет и нé может быть ни?каких вершинам–любимом, полёт–народ. Кáк надо? Надо вéршинам–áршином, пóлёт–óплот, вот как надо, тóварищи сти?хотворцы. Тéперь прó вольных орлов. Двýглавый ни?зложен, зáпускают двýсмысленного. Нáпоминаю зáбывчивым: орёл — óрудие прóизвола, нáймит сил ми?рового Зла. Зáчем óрёл совершал свой пóлёт? Чтобы терзать Прóметея. Но подлинная жизнь пóсрамила сказку: Прóметей сáмостоятельно сбросил óковы и понёс пламя свóбоды ýгнетённым трýдящимся. Где Прóметей сбросил свои óковы? Кáк и?звестно, он был при?кован к скáле близ гóродка Гóри. Кóму нéсёт пламя свóбоды Прóметей? Рóссийскому прóлетариату, нáиболее пéредовой и сóзнательной его части. Рóссийский прóлетариат под рýководством Прóметея из Гори рáздувает ми?ровой пожар, нá горе всем бýржуям. Тáким образом, в э?пической пóэме «Вождь» именно Кáвказ должен прéдстать óсобенно вéсомым, ýбедительно грубым и óтчётливо зримым. Нéпосредственные впéчатления местного жителя, впитанные с мóлоком матери. Кáвказца хóтя бы в третьем пóколении.

А нáрод ни?когда ни?чего нé слагает. Это éго слáгают, вычитают, дробят.

Отец был чиновник Ведомства уделов, лесничий. Путают губернского лесничего с уездным. Полно врать, Соснора: никакой отец не гражданский генерал. Мелкая сошка, чуть выше станового. Мечтал о переводе в Кутаиси лесным ревизором. Багдадские воры, порубщики ценных пород. Егеря их отлавливали, отец налагал штрафы. Объезды постоянно. И меня приобщал с семи лет, брал с собой летом.

Западная Грузия, бывшее царство Имерети. Ну-ка, созвучие навскидку к ‘Имерети’. Правильно, ‘йети’. В переводе на грузинский язык — ‘цехи-скаци’. По-русски жилец вершин.

Я хотел увидеть настоящего барса, с которым сражался Мцыри. Почему барс никогда не нападает на человека? Соломон, егерь, сказал: барс боится вообще всех двуногих из-за цехи-скаци. Находили мёртвых барсов с разодранной пастью, нижняя челюсть просто выворочена. Такая силища у цехи-скаци. Самые настоящие люди, не обезьяны. Женщин почему-то гораздо больше, чем мужчин. Живут в пещерах. В старину на Меписцкаро было их видимо-невидимо, не гора — муравейник.

Власть царей Имерети распространялась на Гурию, Мегрелию, Абхазию и Сванети. Александр II Багратиони едва не покорил Картли. В 1509 году он взял город Гори, но вернулся домой из-за внезапного нападения османов. Почему соседи боялись имеретинских царей? Потому что в их войске были непобедимые занги.

Жильцы вершин никогда не похищали девушек с кувшинами, это Багратиони охотились на их девочек. Обложат пещеру, выкурят обитателей. Взрослых и подростков перебьют, в живых оставят младенца женского пола. И начинает царь её приручать. Вырастает чудовище, но воспитанное в строгости: своих не тронет. Соломон так описывает это существо.

 

Кожа темно-серая, все тело с головы до ног и особенно обильно в нижней части покрыто черно-рыжеватыми волосами, местами длиной в ширину ладони, но не очень густыми. У ступней волосы почти исчезалют. Ладони вовсе без волос. На лице растительность реденькая. Зато на голове — копна черных как смоль, жестких, блестящих волос, гривой падающих на плечи и спину. Речи нет, способна лишь бормотать, в раздражении издает непонятные выкрики. Очень рослая, широкая. Непомерно большие груди. Высокий толстый зад. Голень от колена до лодыжки равномерной толщины, икры не выражены. Пальцы на руках гораздо толще и длиннее человеческих. Пальцы ног способны широко раздвигаться. Лицо скуластое, с крупными чертами. Плоский нос, со вздернутыми большими ноздрями. Выдвинутая вперед нижняя часть лица наподобие рыла. Широкий разрез рта, крупные зубы. Как-то неестественно выступающий затылок. На низком лбу волосы начинались от самых бровей — лохматых, густых. Огромная сила и выносливость. Бег — быстрее лошади. Переплывала реку Ханисцкали даже в разлив. Свободно поднимала одной рукой и несла на голове в гору с мельницы пятипудовый мешок. Влезала на деревья за фруктами. Легко грызла грецкие орехи.

 

Когда дикарка войдёт в возраст, царь вступает с ней в связь. Царица всё знает, но помалкивает: дело государственной важности. Её сын, когда наследует престол, повторит отцовы подвиги. Возможно, с этой же наложницей: цехи-скаци живут до ста лет, почти не старея. Начинается естественный отбор. Роженица обязательно омоет младенца с ручье, в любое время года. Долго и любовно омывает. Младенцы простужаются и погибают один за другим, сказывается хлипкое отцовство. Но вот кто-то пищит семи дней отроду: выжил. Всегда мальчик почему-то. Его тотчас отбирают у мамаши, уносят к кормилице. Не было случая, чтобы ребёнок удался в мать. Кожа, правда, очень смуглая, до черноты, но волосатость умеренная. ‘Занги’ переводится с грузинского тёмный, смуглый.

Витязей у соседей хватало. Известно благородство горских битв: всё решает поединок богатырей. Думаешь, занги брали силушкой молодецкой? Вовсе нет. Боялись их взгляда, вот чего. Бейся, но только не смотри в глаза. Глянул — пропал. Жалованье лесничего крошечное, крупные покупки делали в рассрочку. Женщинам — рояль, мужчинам — фотоаппарат «FECA». Последний писк: не стеклянные пластинки, а целлулоид 6×9. Отец стал брать его с собой в объезды. Снимать вещдоки, а не красоты. Снимок убитого цехи-скаци сохранился.

 

 

 

Соломон выстрелил ему в спину, когда тот пил из ручья на рассвете. Стоял в воде на четвереньках и пил. В пяти шагах от дерева, на котором Соломон охранял наш сон и покой. Днём труп усадили на ящик, подперев палкой, и сделали снимок. Глаза убитого были широко раскрыты, остеклянели в ледяной воде.

Поэтому Яша Агранов так и не выслужился перед Хозяином, не порадовал моими успехами. Это и были глаза Сталина. “Жёлтые”, “рыжие”, “рысьи”? Жалкие потуги передать цвет радужки. Желтыми глаза бывают у больного желтухой.

Сталин был не вполне человек, вот в чём дело.

Наверное, в 1509 году в Гори занги Александра Багратиони овладел его пращуркой. Чудовище, жилец вершин.

Пока всё.

 

Владимир Молотилов